2.09.2020
Потребность читателя: чего не хватает современной русской литературе?

Автор
Сергей Лебеденко
На первый взгляд звучит абсурдно, да? «Что значит – не хватает? У нас же нет госзаказа на тексты!» – может возмутиться читатель. Казалось бы, в условиях более-менее развитого рынка писателю открыты любые дороги: издаваться можно в любых жанрах, писать в любом стиле и с любым количеством персонажей.

На деле, однако, возникает какая-то странная инерция. Если мы посмотрим на длинные списки отечественных литературных премий, то обратим внимание, что одни и те же темы кочуют как будто из списка в список, из одной книги в другую, будто стая призраков. Если мы посмотрим на длинный список «Большой книги» этого года, то увидим романы-рефлексии, привычный реализм, исторические романы и биографии других писателей. Получше ситуация с длинным списком премии «Национальный бестселлер», но и там нас ждут главным образом все те же типы текстов. В этом смысле из премиальных списков выделяется только список премии ФИКШН35, во многом благодаря изначальному настрою организаторов на поиск литературы о современности.

Так что неудивительно, что список претензий к совруслиту получается обширным. Год назад мы с коллегой Александрой Сорокиной, готовя курс литературного мастерства, записали комментарии нескольких известных критиков и писателей на тему, указанную в заголовке статьи. И проблема видна уже хотя бы потому, что ни один из спикеров за полутораминутный ролик практически не повторялся.

Так чего же не хватает русской литературе именно сейчас? Давайте по порядку.
Язык улиц
Давайте проведем небольшой эксперимент. Я приведу две цитаты, а вы попробуете угадать, текстам какого года они принадлежат. Только чур не подглядывать.
«— Вдруг однажды ты встретишь кого-нибудь, — продолжает она, поворачиваясь к нему лицом, — и после этой встречи уже не сможешь быть ни с кем другим? Не потому, что другие хуже выглядят, или слишком много бухают, или у них проблемы в постели, или им нужно расставлять книги в алфавитном порядке, или загружать посуду в посудомойку каким-то хитровыебанным способом, с которым ты не можешь смириться. А потому, что тебе нужен один только этот человек. Как у Джанет с той женщиной. Если ты его не встретишь, то всю жизнь будешь думать, что любовь — это вещь приземленная, но если встретишь — господь тебе в помощь! Потому что тогда: ба-бах — и тебе пиздец».

Цитата 1
«Я практически блондинка. Ну, если чуть-чуть доработать. Когда полгода назад я обрезала волосы выше плеч и сделала себе качественный флис типа «полгода в Гоа» (не путать с бэбилайтсом «прощай молодость»), от прежней Саши ничего не осталось. И получилось очень. Ну просто очень-очень».

Цитата 2
Обе книги изданы в России в 2020 году. Первая – «Лишь» Эндрю Шона Грира в переводе Светланы Арестовой. Вторая – «Непобедимое солнце» Виктора Пелевина.

Не знаю, как покажется вам, но от второй цитаты веет духом нулевых-начала десятых, когда кататься на Гоа за духовным опытом еще не казалось шаблоном из сериалов про богатых. Теперь же такое самоописание героини даже в качестве пародии не работает.

Дело не в том, что в первой цитате много мата или что упоминаются гомосексуальные отношения.

Дело в тонких, почти незаметных элементах речи, которые нельзя просто так скопировать. В духе времени, который ловишь, оказываясь на улице в будний день или сидя на ступеньках университета, когда заканчиваются пары. Сами интонации речи отражают все ускоряющийся бег времени, которое не поспевает за ежеминутными обновлениями новостных лент и фидом соцсетей.

И это как раз то, чего не хватает авторам поколения Виктора Пелевина.
ДАЖЕ ЕСЛИ ОНИ ПИШУТ О СЕГОДНЯШНЕМ ДНЕ, ИХ ГЕРОИ ГОВОРЯТ ЯЗЫКОМ ДВАДЦАТИЛЕТНЕЙ ДАВНОСТИ.
И не потому, что сегодня никто не летает на Гоа (дело даже не в закрытых границах) и что сегодня нет девушек, которые настолько зациклены на цвете волос. Но сам дух времени, само ощущение жизни здесь-и-сейчас из текстов русских писателей как будто пропадает. Диалоги о технологиях погоды не делают: недостаточно в разговоре героев упомянуть «тиндер», нужно понять, как на их жизнь «тиндер» уже повлиял. Но едва ли та искусственная дистанция, которую выстраивают между собой и миром массовой культуры русские писатели, сможет способствовать появлению актуальной речи.

Напротив, в текстах писателей, которые живут в условном здесь и сейчас, с языком все в порядке.

«Город Нина любила и мозгом, и животом, и сердечной мышцей, как и все люди, прибывшие в неё из какого-нибудь Пункта, название которого можно прочесть только при максимальном увеличении гугл-карты» (Евгения Некрасова. Несчастливая Москва).
Как добиться живого языка? Очень просто: слушать.
В транспорте, на улице, на работе, по дороге из пункта А в пункт Б: не стесняться подслушивать разговоры, выписывать себе необычные фразы и оговорки. Современным языком говорят также в сериалах: популярные шоу как раз потому и популярны, что люди узнают в них себя, а не альтер-эго шестидесятилетнего автора.

Еще один способ: читать современную драматургию. Она остро реагирует на социальные и культурные изменения в обществе. Если угодно, современная пьеса – сейсмограф, улавливающий малейшие тектонические сдвиги, и это касается в том числе языка: ведь вы и ваши друзья разговариваете уже не так, как пять лет или даже три года назад.
Сюжеты и конфликты
Это еще одна заметная претензия к современной русской литературе – она не умеет описывать конфликты, за которыми читателю было бы интересно наблюдать. На первое место выходят размышления и философствования героев, как будто главное, что усвоили писатели из школьной программы по литературе, что если каждый абзац наполнить символикой и дать персонажам как можно больше одухотворенных реплик, книга сразу станет интереснее. Нет, не станет. Чаще всего, открыв книгу русского писателя и увидев рефлексии о жизни и смерти и прогулки из ниоткуда в никуда, читатель закроет книгу. И будет прав. Ведь читатель открывает книгу не за разговорами и размышлениями, а за драмой, за столкновением мировоззрений протагониста и антагониста.

Романтическое представление о книге как портале в другой мир не так уж далеко от истины: описания событий, происходящих с героями, мозг читателя считывает как нечто, происходящее здесь и сейчас; иными словами, для вашего мозга нет ни малейшей разницы, за кем гонится тираннозавр из «И грянул гром» Брэдбери – за непутевым героем или непосредственно за вами. В этом и заключается старый как мир секрет успешного сторителлинга: проживая историю вместе с персонажами, которым хочется сопереживать, читатель задается теми же вопросами, что и герои, задумывается об устройстве не вымышленного, но уже реального мира.
И здесь кроется причина, почему в современной русской литературе все так плохо с сюжетами. Ее герои попросту ничего не делают.
Чаще всего мы наблюдаем тридцати-сорокалетних героев (обычно – мужчин среднего достатка), которые с помощью алкоголя или секса пытаются вылечиться от симптомов биполярного или тревожно-депрессивного расстройств и – рефлексируют, рефлексируют, рефлексируют. Есть и другой вариант: берутся проверенные массовой литературой штампы и подаются как невероятное открытие большого автора. Есть в этом что-то от духа времени: как мы пассивно наблюдаем за абсурдными и устрашающими новостями 2020 года, так и герои книг российских авторов пассивно наблюдают за событиями их жизней. Но существует важная разница: в реальной жизни пассивность часто ничем не хуже других жизненных стратегий, а в мире литературном пассивный и ничем не интересующийся герой убьет любой роман.
Вот только если язык должен отражать дух времени, то в сюжете он должен порождать конфликт, даже если конфликт этот будет футуристическим: нам еще далеко до системы социального рейтинга, которую шоураннер «Черного зеркала» Чарли Брукер показал в серии «Нырок», но конфликт остроактуальный – как соцсети и стереотипы влияют на наше восприятие других людей и можно ли бороться с конформизмом? Героиня серии пытается вырваться за пределы порочной системы рейтингов, но только загоняет себя еще глубже на социальное дно – система оказывается сильнее.

А в только что вышедшем в издательстве «Поляндрия» романе «Поток эмоций» Тома Поллока в переводе Анжелики Голиковой героиня живет в мире будущего, где с помощью стримов можно транслировать собственные эмоции. В одном из эпизодов девушка стримит похороны матери, умершей от рака, окружающих такое отношение сильно ранит, что и передается через стрим. Автор здесь ставит важный этический вопрос: что мы чувствуем по поводу наших чувств (то есть, как мы испытываем мета-эмоции) и как сеть меняет нашу эмоциональную жизнь? И этот этический вопрос лежит в основе конфликта книги, а не просто служит топливом для размышлений героини.

Да, в очередном романе о «лихих» (или, реже, «святых») девяностых трудно задавать новые вопросы и на их основе придумывать конфликт. Лучше еще раз написать, как профессор-филолог гуляет по Питеру и думает о нем, простите, о жизни и смерти. Но мысли о жизни и смерти не создают сюжета, ведь читатель не знает, почему мысли профессора должны быть ему интересны (в отличие, скажем, от внутреннего монолога Раскольникова, который все никак не может решиться на убийство, а потом его совершает и мучается – а потом, как в хорошем процедурале, у него появляется антагонист-следователь, который символизирует, помимо всего прочего, пробудившуюся совесть студента).
Сильные женщины
Как внутренняя сила и мотивации человека не зависят от гендера, так и мотивации персонажей необязательно завязаны на ожидания патриархального общества. Кажется, #MeToo и просветительская деятельность, которую осуществляют современные фем-движения, потихоньку дают осознать ограничения, которые накладывает патриархат на повседневную жизнь людей. И постепенно эта тема проникает в отечественную литературу и кино, но медленно: чаще всего вы встретите лишь очередной тип женщины, которой не хватает «простого женского счастья» (тм), то есть, удачного брака и мужчины, который решит за нее все проблемы. Не будем приводить чудовищную статистику о масштабах домашнего насилия в России, просто вспомним, что даже в нашумевшем сериале «Чики», в котором авторы постарались достоверно передать повседневную жизнь женщин, которые хотят вырваться из проституции в честный бизнес, одна из главных героинь в итоге находит свое счастье – правильно, в браке.

Но ведь точно так же, как жизнь мужчины не исчерпывается целями «построить дом – вырастить сына», так же глупо ожидать, что любая женщина мотивирована исключительно желанием выйти за кого-нибудь замуж.
Дорогие русские писатели, попробуйте пообщаться с женщинами разок, что ли.
Социальный контекст
В климатической фантастике Сэма Миллера «Город темной рыбы» где-то между Гренландией и Исландией плавает город Каанаак, спроектированный работать на метане, производимом из городских отходов. Переполненный беженцами город разделен на районы-рукава, расходящиеся из центра, содержащие различные слои общества: от самых богатых, принимающих ключевые решения в городе, до самых бедных, охваченных пандемией загадочного вируса. Сюжет повествуется от лица героев из разных классов: помощника местного депутата, гангстера, курьера. Переплетение их личных драм на фоне разрушающейся социальной структуры – ось романа.

Но в русской современной литературе вы редко встретите персонажей-курьеров, или строителей или рабочих. Чаще всего – писателей: о себе как-то писать понятнее, да и исследовать ничего не надо. Ну, в крайнем случае – учителей: все такой же тип интеллектуала, зажатого в рамки общества, разве что детям нужно преподавать (дети, разумеется, сошли словно с кадров «Школы» Гай-Германики и ведут себя, как малолетние преступники). Понятно, что we live in a society, как гласит популярный мем, и писатели воспроизводят тот культурный тип, который встречают чаще всего: то есть, того же начитанного интеллектуала. Да и травма соцреализма дает о себе знать: если семьдесят лет заставлять литературу работать на прославление образов героических рабочих-стахановцев и самоотверженных шахтеров, возвращаться к этому типу персонажей не очень хочется.
Но правда в том, что, не исследуя разные классы и социальные лифты, писатели не могут собственно воспроизвести жизненные установки, а значит, описывать саму современную жизнь.

После этого жалобы литераторов на то, что книги никто не читает, выглядят странно: ведь про работу курьеров выходят документальные фильмы и даже высокобюджетные видеоигры, а вот в литературный мейнстрим они как-то не проникают.
Эксперимент
«Новый реализм» нулевых, наполненный прямыми, как пробка, сюжетами о тяготах жизни простых людей, так сильно воздействовал на литературный ландшафт, что кажется, будто иначе, чем линейно описывать путь героя, уже работать нельзя.

Это отчасти связано с языком, но касается и структуры романов. Как будто достижения еще модернистской литературы так и остались исключениями. Позволю себе процитировать литературного критика Игоря Кириенкова:
«В современной литературе не хватает формальных исканий, композиционных экспериментов, стилистического, в конце концов, блеска. Не усвоен толком старший — условно, от «Мелкого беса» до «Дара» — модернизм. Что уж говорить про более поздние его изводы. Есть отчего-то ощущение, что в Америке нынешние писатели все-таки открывали какого-никакого Делилло на своих семинарах для писателей-маркетологов; а у нас до сих пор мензурками черпают вдохновение из журнала «Новый мир» за 1957 год. Ну а самые отважные шепотом рассказывают, что вычитали из «Дневника неудачника» слово «хуй». Русской литературе нужно на третий курс хорошего филфака — и желательно не затыкать уши, когда речь зайдет о Фолкнере, Музиле и Роб-Грийе».
Тут можно, конечно, сказать, что на Западе тоже не особенно экспериментируют – и жестоко ошибиться: открыв длинные списки любой англоязычной литературной премии, можно обнаружить по-настоящему новаторские структурные решения романов, с которыми наши писатели как будто даже не умеют работать.
Конечно, не стоит все перечисленные «грехи» русской литературы списывать на банальное неумение. Свою роль играет и издатель. Поощряя проверенные сюжеты и «хайповые» темы, которые перерабатываются шаблонными ходами повествования, издательства получают свою прибыль, но способствуют стагнации литературы. «Расколдовывание» русской литературы – задача сразу всех участников процесса: и писателей, и издателей, и читателей, которые, желая читать о самих себе, голосуют за литературу будущего рублем. Открытость миру, налаживание горизонтальных связей и дискуссия – то, что может процессу только поспособствовать.
Читай истории от лучших авторов в приложении
Made on
Tilda